Неточные совпадения
В последнее время она стала все чаще и больше разговаривать с своею старшей девочкой, десятилетнею Поленькой, которая хотя и многого еще не понимала, но зато очень хорошо поняла, что нужна
матери, и потому всегда следила за ней своими большими
умными глазками и всеми силами хитрила, чтобы представиться все понимающею.
—
Матери у меня нет, ну, а дядя каждый год сюда приезжает и почти каждый раз меня не узнает, даже снаружи, а человек
умный; ну, а в три года вашей разлуки много воды ушло.
Она бы потосковала еще о своей неудавшейся любви, оплакала бы прошедшее, похоронила бы в душе память о нем, потом… потом, может быть, нашла бы «приличную партию», каких много, и была бы хорошей,
умной, заботливой женой и
матерью, а прошлое сочла бы девической мечтой и не прожила, а протерпела бы жизнь. Ведь все так делают!
Клим согласно кивнул головою, ему очень понравились слова
матери. Он признавал, что Макаров, Дронов и еще некоторые гимназисты
умнее его на словах, но сам был уверен, что он
умнее их не на словах, а как-то иначе, солиднее, глубже.
— Петровна у меня вместо
матери, любит меня, точно кошку. Очень
умная и революционерка, — вам смешно? Однако это верно: терпеть не может богатых, царя, князей, попов. Она тоже монастырская, была послушницей, но накануне пострига у нее случился роман и выгнали ее из монастыря. Работала сиделкой в больнице, была санитаркой на японской войне, там получила медаль за спасение офицеров из горящего барака. Вы думаете, сколько ей лет — шестьдесят? А ей только сорок три года. Вот как живут!
Кабанова.
Мать стара, глупа; ну, а вы, молодые люди,
умные, не должны с нас, дураков, и взыскивать.
Один хвастает золотой казной,
Другой хвастает что добрым конем,
Сильный хвастает своей силою,
Глупый хвастает молодой женой,
Умный хвастает старой
матерью.
Плевавшая семечки и слушавшая
мать девочка, как бы подтверждая слова
матери, взглянула спокойными,
умными глазами в лицо старика и Нехлюдова.
Нехлюдов был принимаем в числе этих друзей и потому, что он считался
умным молодым человеком, и потому, что его
мать была близким другом семьи, и потому, что хорошо бы было, если бы Мисси вышла за него.
Жюли стала объяснять выгоды: вы избавитесь от преследований
матери, вам грозит опасность быть проданной, он не зол, а только недалек, недалекий и незлой муж лучше всякого другого для
умной женщины с характером, вы будете госпожею в доме.
— Жюли, будь хладнокровнее. Это невозможно. Не он, так другой, все равно. Да вот, посмотри, Жан уже думает отбить ее у него, а таких Жанов тысячи, ты знаешь. От всех не убережешь, когда
мать хочет торговать дочерью. Лбом стену не прошибешь, говорим мы, русские. Мы
умный народ, Жюли. Видишь, как спокойно я живу, приняв этот наш русский принцип.
— Верочка, слушайся во всем
матери. Твоя
мать умная женщина, опытная женщина. Она не станет тебя учить дурному. Я тебе как отец приказываю.
Т. 1. С. 101).], философ вступает уже в τόπος νοητός [Букв.:
умное место (греч.); область идей у Платона.], царство подлинных идей, «
Матерей», но для этого гегелевского соблазна надо поистине иметь и некоторую софийную слепоту.
Заставить, чтоб
мать желала смерти своего ребенка, а иногда и больше — сделать из нее его палача, а потом ее казнить нашим палачом или покрыть ее позором, если сердце женщины возьмет верх, — какое
умное и нравственное устройство!
Пришло раз ему письмо из дома. Пишет ему старуха
мать: «Стара я уж стала, и хочется перед смертью повидать любимого сынка. Приезжай со мной проститься, похорони, а там и с богом, поезжай опять на службу. А я тебе и невесту приискала: и
умная, и хорошая, и именье есть. Полюбится тебе, может, и женишься и совсем останешься».
— Дай Бог нашему дитяти на ножки стати, дедушку величати, отца с
матерью почитати, расти да
умнеть, ума-разума доспеть. А вы, гости, пейте-попейте, бабушке кладите по копейке, было б ей на чем с крещеным младенчиком вас поздравлять, словом веселым да сладким пойлом утешать.
— Расти, Захарушка, вырастай, мой родимый, будь
матери умней, будь отца дельней!
— Ну так, так, Петр Степаныч, — подхватил Патап Максимыч. — А что озорной, так впрямь озорной. Сколько он в скитах у
матерей начудил, так и рассказать всего не расскажешь. А голова
умная, и точно что доброй души человек. Куролесит, а перейдет время, остепенится, и, ежели возьмет за себя
умную да хорошую жену, чистое золото выйдет из него.
Вот впереди других идет сухопарая невысокого роста старушка с
умным лицом и добродушным взором живых голубых глаз. Опираясь на посох, идет она не скоро, но споро, твердой, легкой поступью и оставляет за собой ряды дорожных скитниц. Бодрую старицу сопровождают четыре иноки́ни, такие же, как и она, постные, такие же степенные. Молодых с ними не было, да очень молодых в их скиту и не держали… То была шарпанская игуменья,
мать Августа, с сестрами. Обогнав ряды келейниц, подошла к ней Фленушка.
— Чего ты только не скажешь, Максимыч! — с досадой ответила Аксинья Захаровна. — Ну, подумай,
умная ты голова, возможно разве обидеть мне Грунюшку? Во утробе не носила, своей грудью не кормила, а все ж я ей
мать, и сердце у меня лежит к ней все едино, как и к рожоным дочерям. Все мои три девоньки заодно лежат на сердце.
Темная история Веры Иевлевны не повредила Манефиной обители.
Мать Екатерина,
умная и строгая женщина, сумела поддержать былую славу ее. Ни с Москвой, ни с Казанью, ни с уральскими заводами связи не были ею порваны. Правда, к
матери Екатерине не привозили осетров и масла с золотом, а из Москвы именитые купцы перестали наезжать за добытым в скитском подземелье песочком, но подаяния не оскудевали, новая игуменья с нужными людьми ладить умела.
Знали
умную, учительную
мать Маргариту по всему Поволжью от Романова до Иргиза, чтима была старица в слободах Стародубских, на Дону, на Кубани, на Тереке, высоко было имя ее в Москве на Рогожском, в Питере в Королевской часовне [Поповщинская часовня, находившаяся в Петербурге на Разъезжей улице, в доме купца Королева.
— Слышала, Пантелеюшка, слышала, — ответила
мать Таифа. — Фленушка вечор про то же болтала. Сказывает, однако ж, что этот Алексей
умный такой и до всякого дела доточный.
— На празднике-то навести же, — сказал он. — Отцу с
матерью кланяйся да молви — приезжали бы к нам попраздновать, познакомились бы мы с Трифоном Михайлычем, потолковали.
Умных людей беседу люблю… Хотел завтра, ради великого дня, объявить тебе кое-что, да, видно, уж после…
Жалко стало Василью Борисычу, что на прощанье маленько поразладил он с
матерью Манефой. Полюбил он
умную, рассудливую старицу и во время житья в Комарове искренно к ней привязался… И вдруг на последних-то днях завелась ссора не ссора, а немалая остуда.
С ним водил знакомство по клубу мой дядя, брат
матери, человек
умный, с образованием, любознательный и общительный.
Скоро, однако,
умный и лукавый старик нашел средство примириться с «новым направлением». Начались религиозные споры, и в капитанской усадьбе резко обозначились два настроения. Женщины — моя
мать и жена капитана — были на одной стороне, мой старший брат, офицер и студент — на другой.
Если б
мать не сказала прежде, что Александра Ивановна не понимает своей благодетельницы, то я бы поверил Александре Ивановне, потому что она казалась мне такою
умною, ласковою и правдивою.
Не успел я внимательно рассмотреть всех этих диковинок, как Прасковья Ивановна, в сопровождении моей
матери и молодой девицы с
умными и добрыми глазами, но с большим носом и совершенно рябым лицом, воротилась из гостиной и повелительно сказала: «Александра!
Обогащенный новыми книгами и новыми впечатлениями, которые сделались явственнее в тишине уединения и ненарушимой свободы, только после чурасовской жизни вполне оцененной мною, я беспрестанно разговаривал и о том и о другом с своей
матерью и с удовольствием замечал, что я стал старше и
умнее, потому что
мать и другие говорили, рассуждали со мной уже о том, о чем прежде и говорить не хотели.
Применяясь к моему ребячьему возрасту,
мать объяснила мне, что государыня Екатерина Алексеевна была
умная и добрая, царствовала долго, старалась, чтоб всем было хорошо жить, чтоб все учились, что она умела выбирать хороших людей, храбрых генералов, и что в ее царствование соседи нас не обижали, и что наши солдаты при ней побеждали всех и прославились.
Мать Екатерины Борисовны, старушка Марья Михайловна Мертваго, которую и покойный дедушка, как мне сказывали, уважал, имела славу необыкновенно тонкой и
умной женщины.
Отец с
матерью старались растолковать мне, что совершенно добрых людей мало на свете, что парашинские старики, которых отец мой знает давно, люди честные и правдивые, сказали ему, что Мироныч начальник
умный и распорядительный, заботливый о господском и о крестьянском деле; они говорили, что, конечно, он потакает и потворствует своей родне и богатым мужикам, которые находятся в милости у главного управителя, Михайлы Максимыча, но что как же быть? свой своему поневоле друг, и что нельзя не уважить Михайле Максимычу; что Мироныч хотя гуляет, но на работах всегда бывает в трезвом виде и не дерется без толку; что он не поживился ни одной копейкой, ни господской, ни крестьянской, а наживает большие деньги от дегтя и кожевенных заводов, потому что он в части у хозяев, то есть у богатых парашинских мужиков, промышляющих в башкирских лесах сидкою дегтя и покупкою у башкирцев кож разного мелкого и крупного скота; что хотя хозяевам маленько и обидно, ну, да они богаты и получают большие барыши.
Мать иногда скучала ими; но в этот раз попался нам хозяин — необыкновенно
умный мужик, который своими рассказами о барине всех нас очень занял и очень смешил мою
мать.
— «А будет ли он такой же
умный и добрый?» — «Как угодно богу, и мы будем молиться о том», — отвечала
мать.
— И это вам скажет всякий
умный человек, понимающий жизнь, как ее следует понимать, — проговорила Бертольди. — От того, что
матери станут лизать своих детей, дети не будут ни
умнее, ни красивее.
— Не в том дело; ты, может быть, вдесятеро
умнее и лучше меня… да у тебя, кажется, натура не такая, чтоб поддалась новому порядку; а тамошний порядок — ой, ой! Ты, вон, изнежен и избалован
матерью; где тебе выдержать все, что я выдержал? Ты, должно быть, мечтатель, а мечтать здесь некогда; подобные нам ездят сюда дело делать.
Уничтожив таким образом возможность противиться его планам со стороны дочери, он принялся за
мать, которая, как он знал, имела обыкновение советоваться во всех делах со своей „Катиш“, которую она считала чрезвычайно
умной и рассудительной.
Последний, живой портрет своей покойной
матери, не имел с ним ни малейшего сходства, кроме разве роста и осанки. В его красивом и открытом лице матовой белизны, с большими
умными карими глазами, тонким, совершенно правильным носом никто бы не нашел ни единой родственной черты с лицом старика-отца.
— Весь он у меня, братец, в
мать пошел:
умная ведь она у меня была, но тоже этакая пречувствительная и претревожная!.. Вот он тоже маленьким болен сделался; вдруг вздумала: «Ай, батюшка, чтобы спасти сына от смерти, пойду сама в Геннадьев монастырь пешком!..» Сходила, надорвалась, да и жизнь кончила, так разве бог-то требует того?!
Она отправилась в свою комнату. Но не успела она еще отдохнуть от объяснения с Паншиным и с
матерью, как на нее опять обрушилась гроза, и с такой стороны, откуда она меньше всего ее ожидала. Марфа Тимофеевна вошла к ней в комнату и тотчас захлопнула за собой дверь. Лицо старушки было бледно, чепец набоку, глаза ее блестели, руки, губы дрожали. Лиза изумилась: она никогда еще не видала своей
умной и рассудительной тетки в таком состоянии.
— Веру вашу я знаю! — задумчиво сказал Миронов. — Бумаги эти читал. Ба, Ниловна! — воскликнул он, улыбаясь
матери умными глазами. — И ты бунтовать пошла?
Мать провела рукой по лицу, и мысль ее трепетно поплыла над впечатлениями вчерашнего дня. Охваченная ими, она сидела долго, остановив глаза на остывшей чашке чая, а в душе ее разгоралось желание увидеть кого-то
умного, простого, спросить его о многом.
Мать разделась и легла в постель, не молясь. Ей было холодно, неприятно. И Рыбин, который показался ей сначала таким солидным,
умным, теперь возбуждал у нее чувство вражды.
Из Одинцова поехал в Каменку. Там хозяйничал мамин брат, дядя Саша, а в отдельном флигеле жила бывшая владелица имения, „баба-Настя“ — сестра бабушки, моя крестная
мать, добрая и простая старушка с
умными глазами. Тут-то уж, конечно, можно и нужно было расцеловаться с нею по-хорошему. Но я обжегся на молоке, губы еще были в пузырях. И я поздоровался с нею — за руку! Пожал руку. Видел ее огорченные и удивленные глаза и понял, что опять сделал глупость.
Дело прошлое, и теперь бы я затруднился определить, что, собственно, в ней было такого необыкновенного, что мне так понравилось в ней, тогда же за обедом для меня все было неотразимо ясно; я видел женщину молодую, прекрасную, добрую, интеллигентную, обаятельную, женщину, какой я раньше никогда не встречал; и сразу я почувствовал в ней существо близкое, уже знакомое, точно это лицо, эти приветливые,
умные глаза я видел уже когда-то в детстве, в альбоме, который лежал на комоде у моей
матери.
Все говорили, что эта барышня еще
умнее и ученее своей
матери; но я никак не мог судить об этом, потому что, чувствуя какой-то подобострастный страх при мысли о ее уме и учености, я только один раз говорил с ней, и то с неизъяснимым трепетом.
Я слишком много стал думать о женщинах и уже решал вопрос: а не пойти ли в следующий праздник туда, куда все ходят? Это не было желанием физическим, — я был здоров и брезглив, но порою до бешенства хотелось обнять кого-то ласкового,
умного и откровенно, бесконечно долго говорить, как
матери, о тревогах души.
Пустых и вздорных людей этот брак генерала тешил, а
умных и честных, без которых, по Писанию, не стоит ни один город, этот союз возмутил; но генерал сумел смягчить неприятное впечатление своего поступка, объявив там и сям под рукой, что он женился на Флоре единственно для того, чтобы, в случае своей смерти, закрепить за нею и за ее
матерью право на казенную пенсию, без чего они могли бы умереть с голоду.
Мать его, парижанка родом, хорошей фамилии, добрая и
умная женщина, выучила его по-французски, хлопотала и заботилась о нем денно и нощно, гордилась им и, умирая еще в молодых летах от чахотки, упросила Анну Васильевну взять его к себе на руки.